Я терпеть не могу Бродского…

Вчера ночью я проснулся: в этом нет ничего необычного, поскольку для меня нет ни дня, ни ночи. Меня разбудило два чувства: желание курить и жгучая ненависть к поэту Иосифу Бродскому. Этого Бродского я достаточно давно не любил, не особо отдавая себе отчет в причинах такого сильного чувства неприязни, что сформировалось у меня к нему и его творчеству. Такое бывает – с первого взгляда определяешь, что с этим человеком тебе не по пути, что он будет тебя раздражать и с ним будут проблемы. И поскольку я вдоволь накурился и у меня появилось свободное время, я решил проанализировать свои отношения с этим мертвым поэтом.

Я нисколько не смущаюсь тем обстоятельством, что я невзлюбил Бродского, практически не знакомясь с его творчеством. Вообще, вопреки схоластическим аргументам о том, что нужно непременно досконально знать предмет, чтобы составить о нем свое – и весомое – мнение, ни один человек в мире, не поступает подобным образом. Мы все судим по отрывкам и фрагментам – и в этом нет ничего плохого. Для того, чтобы понять, что в корзине лежат гнилые яблоки достаточно просто посмотреть на нее. Да, существует вероятность, что под слоем гнилых яблок где-то лежит самое лучшее яблоко на Земле. Ну и что? Человечество настолько давно живет, настолько много творит, что читатель ничего не теряет от незнакомства с тем или иным автором, особенно современным.

Свое представление о Бродском я получил по каким-то фрагментарным воспоминаниям пары его цитат. Для определения его непригодности этого бы вполне хватило, но для стойкой неприязни – навряд ли. Пожалуй наибольший вклад в мою нелюбовь к нему внесли его адепты.

Не знаю, обращали ли вы внимание, но адепты Бродского в заметной степени схожи с религиозными фанатиками. Это тем более странно, что фанатики имеют веру, в то, что они спасают человечество. А кого спасают любители Бродского? Ни одна группа любителей поэзии не ведет себя так нагло, как поклонники стихов и изречений этого политического поэта. В качестве примера привожу фрагменты записи одной очень юной и достаточно талантливой барышни, проживающей в городе Москва:

Когда некто начинает говорить
о своей концептуальной сущности,
андеграундности суждений,
ненависти к Бродскому,
неприятии искренности
и тупом схоластическом неумении шутить,
превратившимся в дешевый стеб -
хочется даже не врезать, а дать этому человеку Бродского, которого он так ругает и заставить прочесть хоть одно стихотворение;
хочется вытрусить его голову от клопообразных шаблонов, нагадивших там;
хочется утопить его в Пушкине, окунуть в ледяную прорубь Довлатова и затем для третьего раза в Достоевского, размешав его горячую воду Толстым;
хочется сказать себе, мол, это всего один пафосный дегенерат на твоем пути, а другие не такие вовсе,но проблема в том, что их тысячи.
Ты живешь в вакууме, где все знают, кто такой Шопен и догадываются о существовании Набокова.
Ты живешь в вакууме, где все хотя бы стараются жить честно, любить, думать, чувствовать, впрочем, это все называется жить.
А эти, как тебе кажется, микробы проникают в твой вакуум.
Только это не микробы.
Это все, кто вне твоего вакуума, на всех человеколюбия не хватит и упомянутый Бродский со своим «Я ненавижу людей» не помогает отнюдь тут даже.
Сухие и одинаковые.
Посредственность, которая убивает своим неизбежным превосходством.

Ну, вот пример подобного творчества. Да не убоимся! Видел такое в печатном виде, слышал и в жизни. Видим, что отдельные батальоны Пушкиных и Толстых посылаются на фронт исключительно в связи со святым долгом отстоять честь оскорбленного Бродского.

Я как-то не могу себе представить знатока Гесиода или Шекспира, ДеКуинси или Сервантеса, который бы изрыгал такие атомные проклятия по поводу чьей-то нелюбви к своим авторам. Мне в голову не приходило кинуть кому-то текстом в лицо: «хочется даже не врезать, а дать этому человеку Бертрана или Готье, которого он так ругает и заставить прочесть хоть одно стихотворение», хотя – видит Апполон! – их значение будет побольше, чем какого-то Бродского. В том-то и дело, что Бродский годится только на то, чтоб им врезать или дать. Ни один действительно стоящий автор на это не пригоден.

Вся жизнь поэзии происходит в трех измерениях: интеллектуальной, эстетической или эмоциональной. Координаты эти не вполне независимы – хорошее произведение, написанное в ключе интеллекта и эстетики резонирует эмоцией. Но это ваша эмоция, не сошедшая со страниц книжки, не прочитанная. Пожалуй, меня можно упрекнуть в том, что я не приемлю иного способа индукции, тем самым оставляя эмоциональную координату поэзии вторичной компонентой, результатом. Но я считаю, что только так эмоция будет честной, настоящей, непрочитанной. Эмоциональный фон характерен для поэтов-агитаторов, которым Бродский и являлся всю жизнь. Его поэзия, по нелепому определению какого-то товароведа, является «философской». Если быть точнее, то эмоционально-интеллектуальной, причем интеллектуальная компонента несколько гипотрофирована и вспомогательна – она накрывает пологом многозначительной возвышенности очевидные всплески гормональной несдержанности. Эстетики в его стихах нет никакой, если понимать эстетику как красоту. Понимая этот недостаток, автор добавляет ее в виде набора стандартных приправ, как в столовой.

Издержки духа — выкрики ума
и логика, — вы равно хороши,
когда опять белесая зима
бредет в полях безмолвнее души.

Могу сформулировать проще. Что это за декоративная чушь?

или

О, как ты пуст и нем!
В осенней полумгле
сколь призрачно царит прозрачность сада,
Где листья приближаются к земле
великим тяготением распада.

Вот уж этим точно можно дать и врезать. Мне так жаль, что я не медиум и не могу вызвать Гумилева, который бы казнил это графоманство со свойственной ему непринужденностью профессионального палача. У меня нет никаких сил на разбор подобных вещей – я от них болею.

[здесь размещено очень длинное ругательство]

Поверхностно знающим меня людям может показаться, что мое отношение к Бродскому могло быть обусловлено его еврейской национальностью. Это не вполне так: в поэзии и творчестве я вообще не ориентируюсь на этот фактор, оставляя его исключительно на уровне бытовой предосторожности. Меня нельзя назвать «антисемитом», я бы стеснялся этого слова. Чарлз Лэм охарактеризовал это чувство «неполной симпатией» -отсутствие вражды при неприятии близости. Но Гейне – один из немногих поэтов, которых я охотно читаю и цитирую, просто потому… что в книжном завале, в который превращена одна комната в моем доме его книжки лежат на краю. Ну и потому, что Гейне – хороший поэт.

В общем и целом – Бродский, как и многое другое – явление времени в худшем смысле слова, конъюнктура антисоветской агитации, нобелевский лауреат, получивший премию по тем же соображениям, по которым ее получают негры-лесбиянки-экологи, проворовавшиеся генеральные секретари, сомнительны академики ядерных искусств. Его творчество не самостоятельно, украшательно и предназначено для единственной в своем роде прослойки советской интеллигенции – людей без ума и разума, но с сознанием своего превосходства над теми, кто не принадлежит к этой секте вечно скулящих и только считающих, но не мыслящих людей. А впрочем не будем столь суровы – живите с Бродским, любите Бродского, может он что-то важное заменяет, как детям и собакам что-то важное заменяет штукатурка, которую они с удовольствием грызут. И мне надоело про него писать.